В ту сторону Тесемки у нас последняя деревня. Дальше ее шла дорога, но уже размытая, избитая дождями, кое-где поросшая березняком и молодыми листвянками, она упиралась в Нижний склад. Когда-то там заготавливали лес, вязали боны, а затем сплавляли вниз по реке на базу. Теперь давно и базы той нет, и от Нижнего склада одно название, а с этой зимы и Тесемок не стало - мертвая деревня.

Это был февраль, злющий в наших краях месяц, известный своими снежными вьюгами. Иной раз так в непогодицу заметет, что поутру и деревню свою не узнаешь, все белым-бело, некоторые избы, что поперек ветру стоят, и вовсе до крыши обложит. А если еще и снег трубу запечатает, так с утра и не разжигай печку, иначе весь дым внутрь - не продохнешь, угоришь и хорони тебя зимой, мучайся: попробуй в такой снег до земли докопаться. Дороги тоже хорошо заносило, глянешь на переметы, жутко становится да и на кой ей лезть туда - опасно: или разуешься или отвал потеряешь. А потом зачем? Все равно дорожники с района дня через два грейдерами и шнеками расчистят, правда, случалось, без дороги жили и три дня, а то и все четыре. Не очень-то страшно, у каждого в избе печка, и муки мешок обязательно в чулане стоит, и дрожжи баба всегда припрячет, так что хлеб свой, а если не хлеб, то пироги. Беда в другом: водка в магазине быстро заканчивается, самогонщики цену дерут - монополисты, ну и курево влет уходит, самосад не у всякого есть, а у кого есть - не допросишься, разве что за полусотенную стакан.

Так и в тот раз лихо замело, неделю во дворах откапывались. Дорогу нам в Долониху почти сразу пробили. На третий день машины в город поехала. А в Тесемки грейдер почему-то не пошел, то ли горючка на исходе была, то ли тракторист запамятовал, развернулся и назад в город погреб. А до Тесемки всего-то от Долонихи четыре километра - не расстояние вовсе. Макеев, что с сельсовета, сразу меры принимать начал, в район названивать, мол, не дело, до Тесемок дороги нет, а там, как-никак люди живые. Оттуда лишь обещания, что проблему услышали, будут решать. Да видно непосильная проблема оказалась, не решаемая, за неделю гейзер так никто и не прислал. Своими силами пришлось дорогу бить. Директор совхоза вызвал Яшку-бульдозериста, молодого парня, год как с армии, дал ему добро на заправку, пол бака разрешил залить, правда, с оговоркой: экономь, мол, засранец… нам еще зиму тянуть, и отправил на расчистку. В десять Яшка уже отползал от деревни. Снега было невпроворот, потому шел "елочкой" - в стороны, значит, разгребал.

Во сколько времени это случилось? Около трех, наверное, как раз с час после обеда. С утра мы снег с мехдвора убирали, а после перерыва наш бригадир задачу поставил - фрезу разобрать и новенькой сделать, это мы, стало быть, к посевной кампании готовились. Но не шибко получалось, после обеда, какая работа? Тут бы жирку завязаться, соснуть с полчасика. Вон испанцы - культурная нация - сиесту себе выдумали, у нас же все не как у людей, одним словом варвары. А тут еще Илюхин со своим суррогатом, узнать бы, кто такую отраву гонит и в глотку ему! В глотку! Ну, мы, конечно, не отказались, злоупотребили это дело, и вроде настроение к работе просыпаться стало, правда, медленно, хотелось еще усугубить, но…

Не пошла работа в тот день. Яшка-бульдозерист вдруг нарисовался. С трактора выпрыгивает, мы сразу сообразили: что-то стряслось. Уж очень он взлохмаченный, ошалелый, глаза по пятоку, бешенный, рукой в сторону Тесемок показывает и орет, как полудурошный: "Там! Там!…"…

Там в Тесемках и народу-то почти не жило. Она и раньше деревня маленькая была, всего-то, как старики говорят тридцать дворов. А потом ее, как "неперспективную" постепенно зажимать стали, людей, что помоложе к нам в Долониху переманивать, а дома разбирать. Остались одни старики. Последние два года и вовсе проживало там четыре человека и то до поры до времени. Жили в Тесемках дед Либешкин с бабкой, старая вдова Акиншына и бобыль Кузьмичев. Жили обособленно, в гости друг к другу не ходили, а если ходили, то с претензиями, обычные деревенские дела: там коза в огород повадится, тут собаки курицу погрызут. Но с отъездом Акиньшиной, - ее дочь в город увезла, а избу продала дачникам под разбор, - войн междоусобных совсем не стало, с кем лаяться-то? С Кузьмичева вреда никакого, жил на свою пенсию, да пропивал ее, чем питался? Разве, что грибами. Раньше он был непьющий, всю жизнь бок о бок с матерью прожил. А с ее смерти запил очень, не с горя, просто некому было присмотреть за ним, вот он и свободу почуял. А на этом фоне, видать у него с головой и не заладилось, по грибы его потянуло. Вроде бы ничего удивительного, мы и сами, охочие до грибов… кто их не любит? Особенно груздочки или волнушечки, засолишь их так к кадушке, после слегка отмочишь, лучка репчатого нарежешь, маслицем обольешь только не этим новым - рафинированным, а настоящим подсолнечным, чтоб воняло, все это перемешаешь, а потом хрумкаешь в удовольствие, а если еще и запить есть чем, совсем праздник получается. А вот у Кузьмичева тяга к грибам нездоровая была. Все вроде бы правильно делал, как положено: лукошко с собой возьмет, ножик прихватит, в сапоги резиновые обуется, собаку позовет и идет в лес. Одно смущало - за грибами он круглый год ходил, ему все равно, август ли на дворе или декабрь, прет, как Яшкин бульдозер, никого не слышит, глаза осоловелые, зимой на пояс в сугробах проваливается, под каждое дерево заглядывает, чаги березовой нарежет и гордится, мол, подберезовиков насобирал. Так и сгинул он в лесу, год с тех пор прошел. Искали его, да так и не нашли. С той поры в Тесемках одни старики Либешкины и живут. А теперь вот Яшка кричит: "Там! Там!", и на этот счет у нас сомнения - живут ли они?…

В тот день к обеду стало ясно - вьюги не миновать. С утра предвестником был мороз, крепкий, как на Крещение, такие редко бывают в феврале, разве что перед бурей. Затем мороз спал, и за ним хлынула оттепель: тяжелая и подозрительная. Дохнуло сыростью, небо посерело, в округе все замерло - тревожная тишина. Деревья словно омертвели, не скрипа их, не пощелкивания веток, собаки и те приуныли, где-то спрятались, один только Буслай ворочался на спине прямо возле крыльца.

-У, злыдень, пургу подозреваешь, - топнул ему дед Либешкин.

Тот вскочил, оскалился и рыкнул, глаза его сверкнули красным.

-Ты еще и скалиться, - в пса полетело полено.

Он лишь отбежал в сторону и вновь уставился на старика. С минуту они глядели друг на друга, словно поспорили, кто кого переглядит, пока в сенях не послышался скрип двери и голос бабки:

-Дед, опять, что ли, Буслайку донимаешь?

Услышав ее, пес тотчас, игнорируя деда, вбежал на крыльцо и завилял хвостом.

-Привиделось тебе, старая…нужен он мне больно…

-Ой, врешь, - она вышла на крыльцо, сунула Буслаю в пасть кусок хлеба и покачала головой.

-И впрямь завьюжит, коленки мои неспроста заломило.

-А, может, еще и обойдется.

-Так уж и обойдется… глянь, вон и снег посыпал.

Мелкие снежинки неторопливо летели вниз, они были крохотные, почти невидимые.

-Ну, это разве снег…баловство одно.

Будто в насмешку над стариком, тут же стеной посыпали огромные хлопья, а где-то вдали послышался вой ветра.

-Вот тебе и баловство, - вздохнула бабка.

-Ничего, старая, не в первой.

-Да мне и не боязно, за собачек сердце щемит. Сейчас если дать, всего-то полмешка комбикорма останется, чем я их потом кормить буду, - посетовала она.

-Ну, так и хватит тебе на два дня. Впроголодь, но хватит.

-А вдруг за два дня не расчистят?

-Расчистят…Долониху вначале, а потом нас.

-Ой, и не вернется, - покачала она головой. - Слушай, дед, а, может, еще доковыляешь, пока не метет, на саночках прокатишь мешочек, а?

Дед недовольно поглядел на бабку, затем перевел взгляд на Буслая, - тот мирно посапывал у ног старухи. Пес будто почувствовал недобрый взгляд, вскочил и ощерился

-Цыц тебе - она ласково шлепнула ему по загривку. - Ну, так что? Сходишь?

-Чего несешь-то? Разве успею? Возвернусь? Почитай, туда четыре километра, да обратно… переметает-то быстро. Что ж мне теперь одну, занесенную, вместе с этими собаками оставлять?

-Да и оставляй…они получше тебя, с полуслова меня понимают.

-Опять за свое! Иди, целуйся со своими псами, нашла себе потеху…

Буслай на этот раз не выдержал и громко гавкнул на старика. Тотчас вся округа заполнилась лаем. Во двор со всех сторон сбежались собаки: дворняги, лайки, маленькие, большие. Всяких разных мастей. Сколько их было, дед никак не мог сосчитать, всегда выходило разное число, то двадцать, то и все двадцать пять. Бабка и сама толком не знала, спросишь, пальцы загибает, губами бормочет: "Буслайка, Рыжик-гаденыш, Обормот, - хохочет. - Вон Семен покойник имя выдумал, - дальше считает. - Ленка-дура, Найда, Туман, Бобик-воришка, кто там еще, Рыжик-гаденыш…или считала его? - голову чешет, - или не считала? Вот опять сбилась".

На собаках бабка Либешкина свихнулась года четыре назад, она раньше-то их любила, всегда во дворе до трех, а то и до четырех псин держала. А в тот год старики, жившие в Тесемках, вдруг умирать один за другим начали. В деревни много собак бесхозных осталось, бабка и начала приручать их к себе, подкармливала и на ласку не скупилась. Так они постепенно и перебрались во двор к Либешкиным. Дед сердобольность бабки посчитал блажью и собак возненавидел, но спорить с ней не пытался, знал, что бесполезно. С той поры она почти всю свою пенсию тратила им на прокорм. Большую часть рыбы, что ловил дед, половину запасов картошки и комбикорм - все уходило на питание собакам. Порой доходило до смешного, наварит бабка щей, дед нальет чашку, он отхлебнет пару ложек - горячие, отодвинет в сторону, чтоб остывало, а бабка тут как тут: "Ой, уж и наелся…тогда я собачкам", чашку со стола и в собачью кастрюлю, дед и рта раскрыть не успевал. А затем собаки плодиться начали, одна ощенилась, за ней - другая, дед и схватился за голову: куда к лешему разводить тварей. Стал выслеживать опроставшихся самок, щенков топил десятками, не жалел. Бабка того не знала, не отслеживала процесс. Скоро псины, почувствовав опасность, щениться уходили все дальше и дальше от Тесемок. Старик и там их находил.

Полсотни звериных глаз взирали на деда, не осилив натиска, он отвел взгляд. Суки, кабели скалились, изливались лаем, словно загнали добычу и только ждали команды, чтобы напасть и разорвать ее на куски.

-Заткни их, - не выдержал он.

-Тихо, вам окаянные, - собаки угомонились. - Значит, не пойдешь?

-Нет, - мотнул он головой. Ладно бы свинья или телушка, тут другой разговор. А на этих тварей добро изводить, не проси даже. Ты лучше посчитай, сколько бы мы на этих кормах свиней могли бы вырастить…я бы стайку построил.

-Ой, наговоришь мне…стайку бы он построил. Ты себе баню за жизнь срубить не сумел, да и кухоньку летнюю, сколько прошу, все зря. Домов пустых целая деревня стояла, нет, чтобы разобрать…дождался пока дачники, да долониховские наехали, тьфу, - она плюнула старику под ноги.

От Тесемок и впрямь ничего не осталось, кроме их дома, дровяника и ограды. Еще по лету стоял дом Кузьмичева, но и его потихоньку к осени разобрали.

-…а потом, свиньи и коровы не по мне, - продолжала бабка. - Сам знаешь, не могу я так… растить скотинку, растить, ухаживать, а потом ножичком… не могу. Уж лучше в магазине взять, чем родное загубить.

К падавшему снегу присоединился ветер, он на лету подхватывал его, скручивал в клубок, носился из стороны в сторону, будто выбирал место для разбега, а затем с силой бил порывами, под напором гнулись деревья, ломались ветки и разлетались по округе.

-Пойдем в избу. Нечего мерзнуть, - дед отворил дверь и нырнул в сени.

Бабка еще минуту постояла на крыльце, любуясь своими питомцами. От холода они жались друг к другу, но не уходили, виляли хвостами и преданно глядели на старуху.

-Ох, баловники…ладно, покормлю вас, но завтра учтите… впроголодь держать буду.

Собаки тут же сорвались с места, запрыгали и, поскуливая, принялись тявкать.

Когда бабка зашла в дом, дед курил, сидя на корточках у печки. Она веником стряхнула снег с валенок и, не разуваясь, направилась к печи. Без помощи деда стянула с плиты кастрюлю "полтинник", поставила на жестянку, придвинули к себе ведра, и деревянной лопаткой начала набирать в них кашу. Из кастрюли еще шел пар, разнося по избе неприятный запах. Пахло кислятиной и рыбой, которую она варила вместе с кишками. Дед с отвращением поморщился, бабка заметив усмехнулась.

-Не кривись, не кривись. Кухоньку сколько прошу построить? - вновь напомнила она.

Он лишь сплюнул в печку, да махнул рукой.

К вечеру метель усилилась, порывы стали еще мощнее, стекла в окнах, казалось, не выдержат и треснут. В избе становилось мрачно, свет сумерек едва побирался в дом сквозь небольшие просветы в обледенелых окнах. Электричества не было: полгода, как сгорела подстанция. Со свистом завывал ветер, с силой бился о стены и, не справляясь с ними, в который раз нападал на деревья, они коренились и жалобно, словно от боли, скрипели.

-Ух, как пружинит, - зажигая огарок, обмолвился дед.

Бабка его не слышала, горящей лучинкой она зажигала свечи и лампадку в горнице у образов. У нее было всего две иконки: одна старая в окладе, доставшаяся от матери, другая простая, самодельная - открытка с "Троицей", наклеенная на фанерку. Молилась она редко, обычно когда припечет, да и молитв не знала, все больше своими словами. И сейчас что-то бубнила, дед прислушался, а как разобрал, весело прыснул:

-Нашла, старая, о чем Бога молить…еще он о собаках не пекся.

Она не отвечала, продолжая бубнить, деда это разозлило.

-Все, хорош… прекращай литургию…я спать пойду, - не хотел спать, назло бабке говорил.

Он закинул в печку дров, громко хлопнул дверкой и, крякнув, пошел в комнату.

Бабка быстро еще о чем-то попросила Господа и задула свечки.

-Так рано же еще, - она повернулась к деду.

-В самый раз. В непогодицу хорошо засыпается. В избе прогрето, а на улице метет и воет… оттого чувствуешь себя хорошо, мысли приятные, что ты здесь, а не там.

-А они там, бедненькие…

-Тьфу, на тебя! Опять дуришь.

-Спи, а я дождусь… печку скутаю.

Дед разделся и влез под одеяло. Минут через пять услышал, как бабка в прихожей одевается.

-Ты куда?

-Пойду проведаю, посмотрю, догадались ли в дровянике укрыться.

-Дура!

В метель и вправду хорошо засыпалось, под одеялом завывание ветра не было таким страшным, напротив, тихим и ласковым, оно убаюкивало и погружало в сон. Уже сквозь дрему дед слышал, как вернулась бабка и как прилегла с ним рядом. Она все охала и причитала, корила себя за то, что она здесь в тепле, а собаки на стуже, за то, что комбикорма нет, и то, что дед ее шалопай… Потом он окончательно заснул. Проснулся от воя, пронзительного и скорбного. Ему показалось это странным, никогда он не слышал, чтобы так гудел ветер, и только затем сообразил - собаки! Дед толкнул бабку локтем.

-Старая, просыпайся! Успокой своих тварей…просыпайся, оглохла, что ли?

Бабка всегда спала чутко, а сейчас…Он вскочил и принялся ее трясти…хлестать по щекам…трясти…хлестать…Уже понял, что мертвая, но не мог остановиться.

-Надя, Надюшка… просыпайся, просыпайся, - уже плакал, умолял, канючил, как ребенок, поглаживал. А потом вдруг отпрянул, разглядел, что глаза раскрыты и смотрят на него.

Убежал в кухню, в темноте нащупал огарок, запалил. - "Что делать-то, что делать?" - лихорадило старика. Он топтался по кухне, не находил себе места, затем присел возле печки, закурил, дым втягивал с жадностью, но не помогало, хотелось выпить.

-Есть же у нее, где-то есть… всегда держала, - старик принялся рыскать по кухне. Всю перевернул, но водки так и не нашел. - У, карга старая! - от недовольства прокричал он и тут же, испугавшись своих слов, рухнул на пол и зарыдал.

Пришел в себя, когда уже окончательно рассвело. Собаки по-прежнему не переставали выть, метель за окном уходила на убыль. Дед еще раз покурил, затем тихонько прошел в комнату, остановился метрах в двух от кровати, взглянул на бабку, она по-прежнему смотрела на него потухшими стеклянными глазами. - "Настрадалась Надюшка, не во сне померла, а меня разбудить-то и пожалела…сердобольная - подумалось ему. Он опустил ее веки. - Что же бабки-то делают? Видел же…видел", - вспоминал старик. Он кинулся на кухню, приоткрыл въюшку, настрогал лучины, достал припасенной бересты и разжег печку. Накидал сухих дров, накинул полушубок, влез в валенки и с ведром вышел из избы. Собаки толкались у крыльца, увидев его, они прекратили выть и с лаем, громким и озлобленным набросились на него, особенно отличался Буслай. Он непросто лаял, а, обнажая клыки, кидался на деда. Между ними всегда была неприязнь.

Случилось это шесть лет тому назад. Бабка тогда заболела и месяца полтора не выходила из избы, в ту пору и ощенилась их дворовая псина - Белка. Принесла восемь щенков, дед ни словом не обмолвившись старухе, привязал собаку, чтоб та ничего не видела, а щенков закопал в снег за изгородью. Перехитрить ее не вышло - материнский инстинкт взял свое, Белка перегрызла веревку, нашла то место и откопала детенышей, выжившим остался только один щенок - самый крупный. Не веря больше людям, псина уволокла его и где-то спрятала, дед так ее и не выследил. Спустя месяц, когда уже таял снег, и бабка, наконец, поправилась и начала выходить во двор, Белка привела лохматого симпатичного кобелька - Буслая. Щенком он побаивался деда, видя его, поскуливал и забирался под крыльцо. Тот, в свою очередь, злобясь на выжившего пса, постоянно гонял его. Но вскоре щенок подрос, окреп и превратился в огромную сильную собаку: кровь давала о себе знать, его отец был из породы Кавказцев. Буслай, почувствовал силу, стал огрызаться, а зачастую первым провоцировать ссору. Дед пуще его не взлюбил, но уже опасался.

Старик огляделся. До колодца всего было десять метров, но идти надо было по сугробам, а еще и откапывать: сруб был занесен и ворот едва проглядывал. Буслай, тем временем, не умолкал, лишь заводил остальных собак, которые, как и он, кидались на деда.

-У, твари!…чтоб вас… - матюгнулся старик и черпанул ведром из сугроба.

Еще пять раз он выходил до крыльца, набирал снег и растапливал его в печке.

Когда вода нагрелась, дед аккуратно раздел бабку, тут же в горнице положил ее на широкую лавку, задрал половик… Задумался. Как покойников обмывать, он не знал. Решил просто обтереть мыльной тряпочкой, затем слегка сполоснуть, и уже полотенцем насухо вытереть…

Смертным узелочком бабка запаслась давно, уже лет десять он хранился у нее в нижнем ящике комода. Дед развернул его: тапочки, чулки, платочек, платье, исподняя сорочка, внизу лежала подушечка и белое покрывало с вышитыми бабкиной рукой буквами. "Прости, Господи", - прочитал старик, и еще раз, глядя на образа, прошептал те же слова. За час справился, правда с трудом, за десять лет бабка поправилась, кое-что из одежды пришлось надрезать. Отойдя, посмотрел на проделанную работу и вдруг понял, что чего-то не хватает, кинулся к образам, взял фанерку…нет…передумал, бабка заслуживала большего, положил ей в руки старую икону.

-Ну, все, Надюшка, - вздохнул дед. - К третьему дню как раз расчистят, отвезу тебя на саночках, домовину тебе в Долонихе справим и, как просила, похороним рядом с тещей.

И опять взвыли собаки. Пока он обмывал ее и одевал, они помалкивали.

-Утвари! Без вас тошно! - завопил дед. - Жрать хотите?!

Он выбежал в сени, схватил оставшиеся полмешка комбикорма и. выскочив на крыльцо, высыпал им не снег.

-Подавитесь, сволочи!

Собаки на секунду замешкались, затем несколько мелких шавок, кинулись было к россыпи, но свирепый рык Буслая остановил их. Он понюхал сухой комбикорм, тряхнул головой и зарычал на деда.

-Не нравится, отродье… приучила вас бабка…распаренное вам подавай. Хрен! - старик вытянул кукиш и едва не поплатился, успев в последнюю секунду убрать руку от пасти разъяренного пса.

Собаки так и продолжали скулить и выть весь день, не выпуская деда наружу. В сенях еще был запас дров, потому дед сильно не беспокоился, верил, что скоро придет трактор и все разрешится. Бабка, сама того не ведая, устроила ему западню. Глядя на нее, дед не редко вздыхал, слезы хоть и просились, но он уже сдерживал себя, вспоминал ее живую.

Это она подобрала его непутевого, или, как говорила о нем родная мать - безрукого. После армии, отгуляв месяц, он завербовался на заготовку леса. Работал в бригаде на Нижнем складе, жил там же, в вагончиках. Надюшка и взяла его, опутала и приручила. Она была из долониховских перестарков, когда окончилась война - ей исполнилось двадцать, всех ее ровесников поубивало, а на младших парней и своих невест хватало, да и поглядывать в их сторону, упаси Боже, не ровен час - подроща глаз выцарапает. А как понаехала вербота, засидевшиеся девки и кинулись к сплавной. По-разному у них сложилось: какая нашла свое счастье, а какая по рукам пошла. Надюшке тогда повезло - самого молодого отхватила: он на девять лет был ее младше. Так и зажили, правда, с детьми ничего не вышло, не получалось родить. Она и нянчила его всю жизнь вместо ребенка, все с рук ему сходило, любую повинность прощала. У него уже седина в голове, а она, бывало, бегает по деревни ищет его, ни то чтобы боится, что загуляет или напьется, нет, другая забота - обед на столе остывает. Бабки-соседки глядят на это, да посмеиваются, мол, вырастила дитятку. А потом вот собаки…

Сейчас дед был растерян, оплошал - избу по привычке натапливал жарко, а к концу следующего дня только и опомнился. Бабка стала меняться лицом, уже не желтая была, а почти лиловая, а глаза и вовсе будто провалились, живот вздуло. В ту комнату он старался не заходить, жутко там, а все из-за окон занавешенных: собаки вынудили прикрыть. С утра второго дня, когда только рассветало, дед зашел поглядеть на бабку, да тут же выскочил, затем вновь подкрался, поглядеть - не показалось ли ему. Так и есть, с улицы кто-то смотрел в окна, он видел эти глаза, много глаз, они блестели. Потом только догадался, с сугробов в окна смотрели собаки.

К третьему дню дорогу так и не расчистили. Старик весь день вслушивался, но шумов грейдера так и не услышал. Избу теперь протапливал чуть-чуть, а чтоб не замерзнуть, на плечи накидывал полушубок, а ноги держал в валенках. Но бабке это уже не помогало, к вечеру она совсем почернела, а в горнице потянуло духом - тяжелым и смрадным. Он с трудом перетащил ее в прихожую к дверям, в сени отнести побоялся: там хозяйничали крысы.

-Кошек бы лучше плодила, - разговаривал с покойницей дед. - От них хоть прок, а от собак…вой один.

Собаки уже не выли, как прежде, истошно и непрерывно. Дед слышал, как они бегают вокруг дома, скреблись в сени и царапали когтями стекла. И днем и ночью он ощущал их присутствие, порой они замирали, и наступала тишина, от которой становилось неуютно и страшно. Старик сам тогда замирал, придерживал дыхание, напрягал слух, и тогда ему казалось, что собаки уже здесь, проникли в дом и притаились, чтобы напасть на него. Он хватал кочергу и носился по дому.

-Убью, твари! Убью!

Несколько раз выходил на крыльцо, убедиться, что они на улице. Вновь его встречал лай.

-Вот видишь, Надюшка кого взрастила, - продолжал разговаривать он с бабкой. - Чудовищ, оборотней. Неспроста они ходят, вынюхивают. И комбикорм, что высыпал, не едят, думаешь, так просто? Нет, чувствуют смерть, запах твой дурманит их…тебя, а потом за меня примутся. Говорил про Лешку Кузьмичева - не верила.

Когда прошлой зимой в метель сгинул Кузьмичев, его искали всей Долонихой, да так и не нашли. Весной опять искали, тоже напрасно. Дед и обратил внимание на Тумана - Кузьмичевского пса. Он один знал, куда пропал хозяин - всегда ходил за ним. Как снег сошел, пес повадился в лес и других собак за собой потянул. Из леса они возвращались ладные, с набитыми животами. Вот и подумалось старику: не Лешкой ли Кузьмичевым сытые, останки его догрызают. Поведал об этом бабке, та лишь отмахнулась: "Скажешь тоже, выдумщик. Снег растаял в лесу, вот они и бегают, мышкуют, а, может, и зайцев гоняют". Не убедила она его. Собакам, как он мыслил, нельзя доверять, выше человека для них - еда, они ничем не побрезгают. Не раз он слышал по радио о бродячих собачьих сворах, нападающих на людей.

Шел шестой день, как не было дороги. Запах стоял невыносимый, он обволок всю избу и, казалось, впитался во все, что можно. Солнце последние дни тоже припекало, снег на крыше таял и с сосулек стекал вниз, одно спасало - по ночам еще держались морозы, это и замедляло разложение. Но тянуть дальше было нельзя. Нужно было срочно закапывать старуху, хотя бы на метр, потом всегда можно было перезахоронить. Да и дед уже чувствовал себя плохо, в остывшей избе он простыл и ослаб. Препятствием оставались собаки, они так и не отошли от крыльца, все выжидали. Старик знал: главный зачинщик Буслай, устранить его и бояться нечего, на остальных достаточно гаркнуть, и они разбегутся. Он все просчитал: оделся, в сенях взял лопату, взвесил в руках - в самый раз, главное угодить в голову, а там уже добить.

Старик вышел на крыльцо, собаки завелись лаем, он взмахнул своим оружием, и они тут же заткнулись, попятившись назад. Не шелохнулся только Буслай. Он глядел на деда и негромко порыкивал, глаза его горели огнем, но в них уже ощущалась усталость, они слезились и вокруг были подернуты коростой. Все будто замерло, ожидая, кто победит в этом противостоянии. И только тяжелое дыхание старика, и рычание Буслая нарушали эту тишину. Два обессилевших существа глядели друг на друга, никто не решался начать схватку первым. Дед сильней в замахе откинул руки назад, всю оставшуюся силу он постарался вложить в этот удар, но ноги... они будто ослабли, он не чувствовал их "Сейчас, или будет поздно", - проносились мысли. Старик закричал, а затем резко выбросил руки вперед вместе с лопатой и полетел кувырком вниз. Буслай отошел в сторону, даже не стал обнюхивать его. Собаки бросились через старика к крыльцу. Еще опасаясь нападения сзади, он, не оглядываясь, стал ползти по снегу, подняться на ноги уже не было сил. Наконец, собравшись, старик все-таки встал, медленно повернулся и тут же из его глотки вырвался сумасшедший крик. Он не закрыл сени, собаки были уже там, и пытались лапами открыть избу. Дед вспомнил: он в спешке не накинул крючок.

-Стоять, твари! Стоять! - задыхаясь, кричал он и, тяжело ступая, опираясь на лопату, двинулся к крыльцу.

Его встретили собаки, теперь они не боялись его, Буслай был впереди, он лишь скалился, остальные хватались зубами за лопату, рычали, лаяли, некоторые, спрыгнув с крыльца, нападали сзади, вцепляясь в валенки. Обормот и Диксон в это время лапами и зубами карябали дверь, пытаясь проникнуть в дом. Старик, не выдержав, отступил назад. Поддалась и дверь. Собаки скопом кинулись внутрь.

-Надюшка, прости, прости, - в отчаянии рыдал дед.

Но еще несколько раз пробовал проникнуть в дом, но только больше злобил собак. Он кружил под окнами, бил стекла, ломился в дверь - везде его встречал рык. Он плакал, скулил, выл, а затем, вконец обессилив, свалился у крыльца. "Сейчас, сейчас, Надюшка, - думал он, - наберусь сил, приду к тебе, устрою им… всех порешу…всех…всех". Мысли его тяжелели, веки слипались, слабость не давала пошевелиться…

Кое-как мы расспросили Яшку. Удивились: молодежь хлипкая пошла, хотя задумались: "Не приведи Господь, нам такого в молодости увидеть". У нас страшилок одна забава была - "Вий". Киномеханик до дыр затер ту пленку, уж больно всем страха хотелось. Вначале и вправду жутковато было, а затем… ничего, некоторые смеялись. Ну, а тут такое! Пришлось парня выручать, слава Богу, отыскалось чем, но и мы не безгрешны, приложились.

Ну, а дальше все быстро пошло. Взяли мы Тозовки, патронов к ним, сели в совхозный автобус и уже скоро были в Тесемках. У дома Либешкиных все черным - воронье пировало, разогнали, конечно, а там дед, поклеванный до мяса, свернулся у крыльца, будто собака лежит, дом охраняет, да не один, оказалось, охранник, целая свора на нас вылетела, тут уж за ружья взялись. Кого на месте, кого в избе застали. Через пять минут все чисто было, зачистку, стало быть, провели. В доме и бабку нашли, по обряду уложенную. Смотреть на нее было страшно, но целехонькая, собаками нетронутая. Скинули шапки. Вздохнули, оглянулись: бабка усопшая, собаки бездыханные, дед мертвый - мертвая деревня.