Записки сахалинского зоолога

Анатолий Михайлович Басарукин родился 9 марта 1952 в г. Аниве (остров Сахалин). Трагически погиб в январе 1995 года.

.

Из аудитории - в кладовку

Солнечный июньский день уже прокатил по небосводу половину своего пути. Тепло. Как всегда вдоль тротуаров чирикают неугомонные воробьи, обсуждая будничные заботы суетливой своей жизни. Над крышами домов, почти как бабочки, сложив крылья, планируют голуби. Топорщится по газонам небогатая городская трава.

Встречными потоками и ручейками, группами и поодиночке идут люди. Одни с видом отпускников, неторопливо передвигают себя, снисходительно и лениво поглядывая по сторонам улицы. Другие наоборот, словно вспомнив о не выключенном утюге, куда-то отчаянно спешат. Дети и взрослые, мужчины и женщины.

От перекрестка до следующего светофора проносятся вечно торопливые машины, с жадностью поглощая высооктановый бензин и щедро выплевывая высокотоксичные газы.

Кажется, обычный будничный день, из тех, что чередою мелькают перед нами быстро и до обидного незаметно. Со своими заботами и радостями, незаконченными делами и редкими удачами.

Обычный? Ну, уж нет! Только не для меня.

Свежеиспеченным, почти дымящимся и горячим от неуемной энергии молодым специалистом, с только что полученным дипломом в кармане и ромбом, сверкающим голубой эмалью на груди, я выскочил из дверей Южно-Сахалинского пединститута и, прыгая через две ступени, ввинтился в уличный поток.

Радость и счастье распирали грудную клетку, перехватывая дыхание. Глаза блестели ликованием человека, успешно закончившего нелегкое и долговременное дело.

Все! Позади пять лет учебы. К черту все эти учебники и конспекты, чихать мне теперь на нервотрепные зачеты и экзамены! Не будет больше долгих лекций и практических занятий, различных семинаров и коллоквиумов. С этими проблемами, вечно омрачающими привольное житье студента, покончено - раз и навсегда.

Я свободный, самостоятельный гражданин. И дверь, сегодня выпустившая из стен института, сразу распахнула передо мной огромный новый мир. Хотя постороннему человеку и покажется, что ничего особенного не произошло. Что нынче такой же обыденный день, как был вчера и позавчера, и неделю назад. Но я-то знаю, что это не так. И солнышко сегодня светит намного приветливее и теплее. И дурманящий, клейкий запах свежих тополиных листочков сегодня особенно опьяняющ.

Кончился переходный возраст ученичества. Широкими перспективами встает новая жизнь, определяемая смыслом настоящей работы. И, главное, я уже без оглядки знаю, где и в чем она будет для меня заключаться. Впрочем, здесь слово "работа" кажется уж больно каким-то сухим, казенным. Тут случай иной. Для меня это живая страсть, крылатая мечта, розовый сон наяву.

Теперь не надо будет тратить уйму времени на зубрежку химических формул и заграничных языков, корпеть над методиками обучения и психологией лохматых недорослей. Отпадет необходимость сжимать зимнее время, пытаясь предварительно сдать экзамены и отработать практические занятия только для того, чтобы весной, когда забурлит оттаявшая жизнь на болотах и в лесах, в горах и распадках можно было смело бежать ей навстречу. Теперь можно, и даже нужно будет делать то же самое, не боясь получить "хвост" или "неуд", лишиться стипендии или схлопотать иные карающие меры за непосещение занятий. Теперь за это же самое любимое дело предстоит еще и получать зарплату.

Еще год назад при моем очередном посещении лаборатории зоологии, ее заведующий, Виктор Григорьевич Воронов, мне очень бодро сказал:

- Давай, Анатолий, кончай институт, получай диплом и поступай к нам на работу. Нам молодые увлеченные парни нужны.

Вот и проскакал этот год по учебным ступенькам, и диплом приятно упирается в грудь своим краешком. Берите меня на работу, давайте любое задание, отправляйте скорее в экспедицию.

Окрыленный грандиозными мечтами великих свершений, ослепленный блеском волшебных идей и зудящим предвкушением настоящих научных дел, я несся в сторону вокзала, поминутно натыкаясь на людей и коляски.

К а к м у ч и т е л ь н о м е д л е н н о п о л з е т а в т о б у с...

Штатные остановки от распирающего нетерпения кажутся бесконечными. Наконец объявляют "Филиал". От моего усердия помочь створкам автобуса скорее распахнуться в них что-то натужно хрустнуло, и обмякшие половинки беспомощно повисли на петлях, но я уже делал крутой вираж, выскакивая на аллею, ведущую к институту. Вот и одинокий домишко, стоящий на отшибе, неподалеку от главного корпуса, в нем и располагается заветная лаборатория.

- Здравствуйте. Виктор Григорьевич на работе? - запыхавшейся скороговоркой произношу я, стремительно влетев в двери. Симпатичная женщина, сидящая за столом, удивленно поднимает глаза на мой возбужденно-растрепанный вид.

- Здравствуйте, молодой человек. Проходите, он у себя в кабинете.

- Это кажется Тамара Ивановна, - копошусь я в своей памяти прежних посещений. Воронов отрывается от кипы бумаг, заваливших его стол, и с улыбкой смотрит на меня.

- Проходи, Анатолий, садись. Ну, как твои дела?

- Вот! - торжественно восклицаю я, вытягивая из кармана диплом. - Готов приступить к работе!

- Поздравляю, поздравляю. Ну, ты садись, чего стоять-то, - беря протянутый документ, говорит Виктор Григорьевич. - Все хорошо. Молодец. Что ж, бери листок бумаги и пиши заявление с просьбой о приеме на работу.

Сердце мое так и рванулось вверх, чуть не покинув пределы грудной клетки. Вот он, наисчастливейший миг в моей жизни. Сажусь за стол. А как писать подобные заявления, и понятия не имею. Все же первый раз устраиваюсь на работу. На помощь приходит Тамара Ивановна.

Стены здания я покинул, не чуя ног под собой. Казалось, что Наука распахнула передо мной все двери. Твори и дерзай, исследуй и наблюдай. Все теперь только от тебя зависит.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Немало еще прошло дней в оформлении всевозможных бумаг, заполнении невиданных ранее бланков, заявок, предъявлении документов, прежде чем меня наконец-то приняли в лабораторию. Пока временным лаборантом. На срок в два месяца. О постоянном устройстве на работу приходилось пока лишь мечтать.

Наконец наступил мой первый рабочий день, пусть пока в зыбком качестве временного лаборанта. Что ж, я согласен трудиться на любой должности, при самой минимальной зарплате, лишь бы только в зоологии.

Очень боялся проспать и опоздать на работу. Со дня окончания учебы в институте прошло уже порядочно времени, и я успел разлениться. Спешить мне было некуда, рано подниматься незачем. А тут нужно снова входить в строгий утренний ритм жизни. К счастью, любителем поваляться в постели я никогда не был. В общем, до того, как подошел первый сотрудник лаборатории, я уже более получаса томительно расхаживал перед закрытыми дверями, в зудящем рвении схватиться с любой работой, которую мне предложат. Но вот открыли двери и я, волнуясь, не посторонним человеком переступил заветный порог. Мне показали свободный стол, который теперь будет моим рабочим местом. Радость и гордость просто распирали меня.

Поздоровавшись, прошел к себе в кабинет Виктор Григорьевич. Поодиночке подошли все сотрудники и занялись какими-то делами. А я все сидел за своим столом и ожидал, когда же мне дадут первое рабочее задание. Время шло, а никаких указаний все не поступало. Мне даже обидно стало, будто я совсем тут и ненужный. Как же так? Появилась такая новая, клокочущая страстью что-то делать, рабочая сила, а ее никто никуда не использует?

Наконец, не выдержав сидячего безделья, направился в комнату к начальнику.

- Виктор Григорьевич, чем же я должен заниматься? - Нерешительно топчась в дверях, задал я мучивший меня вопрос. Он удивленно поднял глаза и, словно что-то вспомнив, усмехнулся:

- Ах, да, ты же у нас теперь сотрудник.

Потом минуту поулыбался в свою темную бороду, видимо раздумывая - куда же направить новую рабочую силу и в конце концов отправил меня в кладовку, наводить там порядок.

Ну что ж, кладовка, так кладовка. Я в принципе обрадовался и ей, накопившаяся неуемная энергия требовала выхода. Конечно, совсем не обязательно было пять лет протирать штаны в аудиториях вуза, чтобы потом, получив диплом, заниматься приборкой какой-то кладовки. Но я был уверен, что роль уборщицы это еще не апогей моей научной возможности. В общем, во взвешенную пыль складского закутка я устремился с таким рвением, словно мне сейчас предстояло откопать под ее промышленным слоем грязи уникальный, доселе неизвестный вид животного.

Тюки спальников, вьючные ящики с железными ободьями, кастрюли и алюминиевые миски, чем-то набитые рюкзаки, мотки веревок и проволоки, пробирки, стеклянные банки и колбы, капканы и лыжи - чего здесь только не было смешано в удивительном хаосе. С восхищением я взирал на все эти атрибуты полевых экспедиций. Прожженные дыры на штормовках, рваные края палаток, закопченные днища котелков, обломанные и сшитые носки у лыж выглядели в моих глазах боевыми шрамами на теле бывалых ветеранов. А воображение уже рисовало эпизоды захватывающих первопроходных маршрутов по дебрям непролазной тайги и горным кручам. Ночи у костров, великие открытия...

К реальности момента меня вернул свалившийся откуда-то сверху мешок, с железно-костяным звуком брякнувший прямо на голову. От неожиданности я отшатнулся назад и, словно получив подсечку, кувыркнулся через кучу жестяных конусов, наваленных на полу. Чертыхаясь и потирая свежеприобретенную на научном поприще первую шишку, все же уведомился содержимым мешка, так бесцеремонно упавшего на меня. В нем оказались давилки на мышей. По краю некоторых досочек виднелись буроватые пятна, местами из-под стальных дужек торчали короткие сероватые волоски. Сколько грызунов положило свои животы на этих нехитрых ловушках.

- Черт возьми, - вдруг опомнился я, - однако надо приниматься за дело, а то мой первый день на работе может стать и последним. Кто там будет разбираться, что я не бездельничал, а лишь увлекся мечтами о будущих экспедициях.

Встрепенувшись, принялся вновь размышлять, но теперь о сугубо практической стороне порученного дела. С чего начать? Как разобрать весь этот бардак, заполнивший до краев небольшую кладовку? Как аккуратно и удобно разместить вещи по углам и полкам, протянувшимся вдоль стенок?

Вскоре, в результате моей активной деятельности пыль в воздухе сгустилась до такой степени, что кой-чего полегче можно было просто подвешивать в пространство. Рядком ложились сигары спальников, ящики взгромождались один на другой, веревки и проволока заняли место на гвоздях по стенкам. Постепенно комнатушка как бы раздвигала свой объем. Уже можно было спокойно повернуться на месте, не боясь, что тебе на голову напялится какой-нибудь железный котелок. Стало возможным подойти к полкам без опаски сломать себе ноги. Дошло дело и до тряпки с водой.

К обеду, я, с серыми разводьями под глазами, черными пятнами на щеках и лбу, с пепельного цвета шевелюрой, торжественно докладывал начальнику об успешном завершении первого, порученного мне дела.

Вторую половину дня мне пришлось потратить на приборку и чистку своей собственной персоны. Кстати, это оказалось не менее трудным делом, чем уборка самой кладовки.

После окончания рабочего дня я покинул стены лаборатории с непривычки уставший, но преисполненный чувства принесенной пользы.

Так началась моя трудовая биография в науке. Первые рабочие дни промелькнули в ослепительном сиянии новизны моего теперешнего положения и серой взвеси плотных облаков пыли из различных закутков, с полок, ящиков и коробок. Трудился я усердно. И пусть тряпка с мылом и щетка не очень отождествляются с биологическими изысканиями, но необходимость их в научном деле сомнений пока еще не вызывает.

Дни летели быстро и незаметно. Для меня все было необычным и интересным - обстановка, люди, беседы. Покончив с приборкой, мы с Юрой Ереминым целыми днями просиживали в препараторской, заряжая патроны для предстоящей экспедиции. Разумеется, и разговоры наши в основном витали вокруг этой темы.

По внешним параметрам мы с Юрой оказались очень схожими. Оба сухопарые, высокие, жилистые, да и по возрасту - одногодки. Но вот характером и темпераментом, пожалуй, натуры разнополюсные. Мой новый товарищ, не в пример мне, спокойный и невозмутимый. Он уже неоднократно бывал в различных экспедициях и ему было что рассказать. К тому же и рассказчик он оказался занимательный. Я в ответ поведал о своих студенческих походах - о восхождении на гору Лопатина, о маршрутах по Кунаширу. Таким образом общий язык мы нашли быстро.

Прошла неделя, другая и вдруг я начал замечать, что рабочий день стал как бы растягиваться, удлиняться. Нет, нет да и взглянешь на часы - не пора ли домой. А придешь в свое общежитие, переоденешься и скорее на природу. В разгар лета сидеть за столом в стенах лаборатории оказалось занятием крайне утомительным. Вопрос о сроках экспедиции становился все более тягостным. И не только для меня. Лишь начальник сохранял спокойное равнодушие к мучившему меня вопросу - когда же в поле? На мои надоедливые вопросы он только хмыкал себе в бороду и с усмешкой отвечал:

- Не спеши коза в лес, все волки твои будут.

Но как-то утром, войдя в лабораторию, Виктор Григорьевич позвал нас с Юрой к себе в кабинет и то ли вопросительно, то ли обязывающе обратился к нам:

- Ну что, ребята, не пора ли готовиться в экспедицию. Наверное, надо собирать вещи, а то вы совсем приуныли.

Вот оно! Наконец-то. Во мне все ходуном заходило от нахлынувшей радости. Окрыленный такой новостью я с ходу ринулся в кладовку. Цель одна - скорее собрать все необходимое, чтобы в ближайшие дни выехать в поле. Но Юра, хорошо знающий всю кухню сборов, характер шефа и ситуацию с оформлением различных экспедиционных бумаг, несколько охладил мой пыл. Когда я, гремя и цепляясь за все углы вьючными ящиками втащил парочку их в препараторскую, Еремин снисходительно улыбнулся:

- Не торопись. Я думаю, у нас еще времени будет предостаточно. А с ящиками мы успеем натаскаться. Давай сперва составим перечень всего необходимого, а потом по списку соберем вещи и распределим по вьюкам и ящикам.

Ну что ж, резонно. Хотя мне не терпелось скорее все упаковать, в наивной надежде, что это теперь и определит срок выезда. Юра принес стопку бумаги и добротно уселся за стол, словно он собирался просидеть за ним целую вечность. И не спеша принялся выводить:

1. Палатка 4-х местная - 1 шт.

2. Палатка 2-х местная - 1 шт.

- Но зачем две палатки, если нас всего будет трое-четверо человек? - прервал я бег его ручки.

- Большая палатка будет стационарная, для жилья, а вторая, легкая, пригодится для дальних маршрутов или будет выполнять функцию склада, - поучал меня Юра.

3. Тент брезентовый - 2 шт.

- Еще и тенты. А они-то зачем, тем более два, - вновь не удержался я.

- Один пойдет навесом над жилой палаткой, чтобы во время дождя можно было без боязни касаться ее скатов. Второй пригодится для пола в двухместку. Он также может служить для укрытия вещей. Им можно и самому накрываться при надобности. Тент - штука относительно легкая и компактная и в длительной экспедиции всегда найдет применение, - невозмутимо пояснял мой напарник.

Чтобы не показать свою полную бестолковость в таких элементарных вещах, я решил больше не соваться со своими вопросами и молча наблюдал, как ложится число пунктов в списке. Отложен один исписанный лист, кончается второй. Порядковый номер приближается к сотне, а Юра вспоминает все новые и новые предметы, необходимые для экспедиционных работ. Меня аж оторопь взяла от такой пропасти вещей. Во что мы все это будем упаковывать, как будем доставлять к месту работы. Тут как минимум необходим подъемный кран, бригада крепких грузчиков и наверное железнодорожная платформа. Но когда мой напарник хлопнул себя в лоб, воскликнув:

- А лодка, мотор, бензин, запчасти, канистры, - добавил все это в список, я окончательно пришел в уныние от ограниченности своих знаний. И тут же верх взял восторг от такой материальной обеспеченности предстоящих исследовательских работ. Вот она какая, настоящая экспедиция, а я полагал за час-два окончить все сборы.

Почти неделю мы с Юрой собирали и укладывали вещи. Необъятная груда различного имущества загромоздила до потолка коридор, заняла препараторскую и как дрожжевое тесто из квашни выползла во все проходы между столами рабочего помещения. Вскоре началось заполнение столов. Передвижение сотрудников по лаборатории теперь очень смахивало на опасные акробатические трюки. Все постоянно находились в напряжении. Стоило неосторожно задеть какую-нибудь стопку тюков и на голову могло запросто ухнуть нечто весьма для нее нежелательное. Все сидели на своих местах как приклеенные. Только крайняя необходимость заставляла проделать путь от своего места до двери.

Нас ругали, называли "нехорошими человеками", но мы ничего поделать не могли. Все было необходимо, все собиралось согласно списочному перечню.

Наконец все наши списки, неоднократно проверенные и перепроверенные, окончательно материализовались натуральными вещами. Все сложено и упаковано. Собрались мы надежно и основательно. Можно ехать.

Однако моим радужным мечтам о скором выезде в поле суждено было пережить еще жестокое разочарование. Оказывается, для выезда в экспедицию не оформлены какие-то бумажки. Возникла загвоздка и с транспортом. Уже все, кроме нашего шефа, начали нервничать, а я так совсем извелся.

- Ну, как так можно, - возмущался я перед Юрой, - тянуть с выездом в поле. Уходит драгоценное время, а мы сидим в ожидании каких-то бумажек. Звери и птицы не станут дожидаться, когда там зоологи расчухаются в канцелярских делах. Когда они смогут приступить к своим наблюдениям в природе. И вставшие на крыло птицы не превратятся обратным порядком в пуховичков или яйца, чтобы мы могли проследить их развитие. Не станут икрой и головастиками лягушата, закончившие свое удивительное превращение, дабы зоологи увидели как протекает их метаморфоз. Упущенный сейчас день, неделя обернутся для нас потерей как минимум года.

Да, таков срок повторения того или иного жизненного цикла у многих животных. Юра невозмутимо слушал мои страстные речи и говорил:

- Я же тебя предупреждал, не спеши, не настраивай себя раньше времени.

Но чувствовалось, что и ему не терпелось скорее вырваться из четырех стен лаборатории на вольный простор природы.

В один прекрасный день у нас появилось неожиданное для многих пополнение экспедиционного отряда. Две женщины из московского института Гамалеи и одна аспирантка-орнитолог. Как выяснилось, они поедут вместе с нами работать на озеро Невское.

Буквально на следующий день я получил от начальника приказ бежать на вокзал за билетами.

- Куда билеты? - не понял я.

- Как куда? До Поронайска. Завтра выезжаем в экспедицию.

У меня глаза чуть не вылезли на лоб от удивления. Накануне ничего не предвещало таких резких перемен в настроении шефа. Тем более оказалось, что из сотрудников лаборатории едем только мы с ним. Остальные, закончив оформление документов, будут добираться следом. Им же предстоят и все заботы с транспортировкой нашего экспедиционного груза.

Последняя ночь в студенческом общежитии. Уже несколько месяцев прошло со дня получения диплома о высшем образовании, но иного крова у меня нет и все еще пользуюсь родными и близкими стенами нашей общаги. Около четырех лет жизни пробурлило под ее крышей. Много событий промелькнуло за это время. Здесь мы готовились к занятиям, отдыхали, спорили о различных проблемах, нас волновавших. Здесь рождались планы и мечты о нашей будущей работе. Отсюда я ушел в свою первую экспедицию. Впрочем, объективнее будет сказать - в поход. В поход на высшую точку Сахалина - на гору Лопатина, что возвышается над уровнем моря на 1609 метров. Но кроме чисто туристических целей - забраться на вершину, мы ставили перед собой грандиозные научные задачи. Весь институт должен был ахнуть от удивления нами сделанного. Почти неподъемные рюкзаки, набитые кучей всяких, сомнительной необходимости, приборов тащили мы с собой. Полевая форма одежды, нарукавные эмблемы, кодовое название САХ ЭС (Сахалинская экспедиция студентов), - все должно было подчеркнуть важность и серьезность наших намерений.

Великих открытый у нас не случилось, переворота в науке мы не совершили и даже институт не вздрогнул от восхищения нашими геройскими подвигами. Тем не менее, результаты у нас были, и далеко не маленькие. Наши гербарные сборы, сделанные в суровой гольцовой зоне Центрального Сахалина включали в себя и очень редкие, эндемичные растения. Переданные затем специалистам, они вызвали определенный интерес у ботаников и были использованы впоследствии в ряде научных трудов по флоре острова. А "капитан" нашего отряда - Александр Колосовский "заболел" гольцами надолго и серьезно. Почти каждое лето он отправлялся на дальние склоны горы Лопатина. Итогом его упорных трудов и тяжелых восхождений явилась научная статья, посвященная растительности этого района. Не пропали даром и собранные нами небольшие коллекции насекомых, амфибий и млекопитающих. Часть сборов была передана в коллекции некоторых научно-исследовательских институтов и хранится в их фондах. Но, пожалуй, самым главным итогом нашего похода было познание себя, своих сил и возможностей.

По разному тогда проявились наши характеры в нелегких условиях похода. Но проверка на прочность состоялась. Вид наш, при возвращении с гор в цивилизацию был самым потрепанным. Голодные, в изодранной одежде, изможденные физически почти до предела. И, тем не менее, даже к своему удивлению, уже в поезде на обратном пути мы заговорили о новых маршрутах. Стали строить новые планы на следующее лето.

Где они сейчас, мои товарищи? Раскидала нас судьба по всей Сахалинской области. Юра Коробицин на Кунашире, Саша Колосовский где-то на севере Сахалина, Толя Парубец в Холмске. Все разъехались.

И вот я один. Сижу на кровати. Посреди комнаты громоздкий рюкзак. Вроде все личные вещи собраны. Кажется, ничего не забыл. Завтра выезжаем. Первая настоящая научная экспедиция. Сколько о ней мечтал! Мысли радостно скачут вперед, в предстоящие маршруты, новую работу. И в то же время невольно с грустью вспоминается ушедшая студенческая пора. Однако надо ложиться спать. Подъем ранний.