1

Судебная повестка пришла после ноябрьских праздников. Хоть и ждал я эту беспокойную весть со дня на день, а, получив ее, почувствовал себя так, как будто меня огрели оглоблей. Знать, плохие вести, сколько их не жди - всегда приходят нежданно-негаданно. Это я понял сразу, как только на пороге возникла толстая баба в серых валенках, с огромной кирзовой сумкой на боку, набитой газетами и журналами. Почтальонша, протянув невзрачную бумажку, почему-то заулыбалась, вроде вручала мне праздничную телеграмму или извещение на крупный денежный перевод. Пока я искал ручку и затем расписывался в ее потрепанном журнале, рот почтарки не закрывался. Пристроив свою тяжелую сумку на край тумбочки, розовощекая баба говорила певучим голосом о том, что на улице сегодня необычайно хорошо, и что в квартире моей тепло, и вкусно пахнет жареной навагой. Однако, заметив, что я почти не слушаю ее, словоохотливая женщина, наконец, попрощалась и, поддерживая снизу сумку, сочувственно вздохнула и исчезла.

Не отрывая глаз от повестки, я прошел на кухню. Там с десяток раз перечитал ее до последней буквы и запятой, включая типографскую сноску о количестве тиража этих бланков - десять тысяч экземпляров. Помимо номера дома, двадцать, и квартиры, двадцать пять, в повестке была жирно подчеркнута дата начала суда - тринадцатое декабря. Именно это меня просто поразило! В моем незавидном положении приходилось обращать внимание на разные вещи, которые могли повлиять на ход судебного разбирательства. А тринадцать - цифра все-таки мистическая, и даже многим атеистам она не по душе. Больше же ничего угрожающего мне не удалось вычитать, даже между строк. А напоминания, типа, что я вызываюсь в качестве подсудимого в город Оху к десяти часам, не вызвали во мне никаких эмоций. О своей роли в суде я без напоминания знал давным-давно, так что на это слово судебная канцелярия могла не тратить казенные чернила. И грозное предупреждение о суровых последствиях за уклонение от явки в суд, подчеркнутое красным карандашом, оставило меня равнодушным. К этому дню УПК РСФСР был для меня прочитанной книгой.

Не знаю, сколько бы еще времени я пялился на повестку, если бы часы не пробили полдень. Внезапно мне показалось, что ходики как-то необычайно громко и тревожно стали отсчитывать секунды. Однако я тут же спохватился и, отбросив черные мысли о секундах, стал торопливо листать висевший над столом отрывной календарь, чтобы отыскать тринадцатое декабря. Этот день, если верить приметам, тоже оказался не лучшим днем недели - понедельником. И ничем знаменательным в календаре он не был отмечен - обычный черный день. Помимо восхода и захода солнца, долготы дня, на листочке численника изображался пейзаж зимнего леса с лыжней, теряющийся среди сосен. Но без собак и охотников; с одним зайчиком - беленьким, с черными кончиками на ушах. На обороте этого листочка, размером с мою повестку, был еще напечатан совет домашней хозяйке: как правильно ощипывать рябчиков и готовить из них суп. В рецепте делался упор на витамины, которые якобы сохраняются в супе при таком способе приготовления. И все. Других полезных советов для себя я не почерпнул. Но с щемящей тоской обнаружил, что листочков в численнике до начала суда и Нового года остается слишком мало. И мне с грустью подумалось, что век счастья короток. Миг. Но словно на зло всему, вдруг в моих ушах зазвучал голос киношного Махно: "Любо, любо, любо, любо, братцы, жить..." Именно в этот момент я, кажется, ощутил себя по-настоящему взрослым человеком. Все мои хихоньки да хаханьки по отношению к затяжному следствию исчезли. И, похоже, окончательно. Как будто судьи письменно напомнили мне: мол, пора тебе, парень, взрослеть или сидеть.

Еще позапрошлым летом нас заловили с потрошеной рыбой на берегу Амурского лимана. Это на западном побережье Сахалина, в северной части острова. С того дня и заварилась каша. Костя Волнорезов - мой подельник, как-то подметил, щегольнув широтой кругозора, что с нацистской бандой из Третьего рейха правосудие быстрей разобралось. И то правда. Ведь, что бы ни говорили злопыхатели - наш случай все же был попроще дела, рассмотренного на Нюрнбергском процессе. Мы-то всего-навсего попотрошили немного горбуши на безлюдном берегу. А Геринг и его подельники не только всю Европу распотрошили. И вот результат - следователи, пыхтя над нашим делом, уже в три раза превысили Нюрнбергские нормативы.

Порою казалось, что следственная волокита никогда не окончится. И мы как-то незаметно перестали обращать на нее внимание, так сказать, свыклись с бедой, как рыба с водой. Невозможно было понять - почему чередой сменяющиеся следователи дергают нас на допросы и задают одни и те же вопросы, на которые мы стабильно даем одни и те же ответы. Правда, в последний год нас вызывали не так часто, как в начале следствия. Бывали месяцы, когда раза два вызывали на часок и все. Однако чувствовать над собой постоянно висящий дамоклов меч не очень приятно. Ведь, по большому счету, мы особой вины за собой не чувствовали, не говоря о каком-то там раскаянье. К тому же мы давно заплатили остаток причитающегося штрафа, то есть полностью возместили причиненный ущерб государству. Это мы сделали незамедлительно, как только узнали, что против нас возбуждено уголовное дело. В начале-то мы с рыбинспекцией порешили, что оплатим им половину выписанного штрафа и поставим на составленном акте жирный крест и забудем об этом раз и навсегда. Правда, договориться с ними нам удалось не сразу, когда нас застукали у догорающего костра в предрассветную рань. А потом, уже в городе, где-то спустя месяц. Разумеется, сначала переговоры с рыбоохраной велись только через посредников, согласившихся по дружбе помочь нам урегулировать возникшие проблемы. Но начавшиеся переговоры быстро застопорились, потому что рыбинспекторы даже не захотели слушать наши мирные предложения по сглаживанию конфликта. Однако попозже они стали намного сговорчивее, когда наши парламентеры приоткрыли им свои козыри, которые мы не собирались долго прятать в рукаве. Они прямо намекнули начальнику рыбоохраны на уязвимые места в его работе. Пообещав в случае чего подкрепить критику фактами - и тогда у компетентных органов возникнут множество вопросов и к инспектору, задержавшему нас. Короче, дали ему понять, что если нас оштрафуют на всю катушку, то мы, соответственно, настучим на них в прокуратуру.

Осознав, что мы не блефуем, люди из рыбинспекции наконец-то согласились переговорить с нами на равных. Понятно, они сами опасались лишнего шума вокруг своей конторы-кормилицы. Ведь если бы мы всерьез просигнализировали в органы, то запросто мог сработать принцип домино. Таким образом, пострадал бы не только рыбнадзор, забравший у нас рыбу, за которую был выписан крупный штраф. По крайней мере, им стало ясно, что кроме денежного штрафа нам терять абсолютно нечего, как говорится, упавшего в воду дождем не испугаешь. А вот мы, наоборот, могли им в отместку крепко насолить.

В общем, скоро в пивбаре у базара состоялась наша двусторонняя встреча. Но без инспектора Свинарева, который и застукал нас с рыбой на берегу. К удивлению, этот Свинарев оказался обидчивым: не мог он Косте простить неуважение к своей персоне во время составления протокола на берегу. Ну, да бог с ним. Переговоры, хотя проходили не на высшем уровне, но тоже были дипломатично трудными, потому что каждая сторона старалась тянуть одеяло на себя. После многочисленных консультаций, длившихся не один день, мы, наконец, пришли к взаимоприемлемому решению, хотя и половинчатому. Но, по крайней, мере, представители рыбоохраны перестали фордыбачиться и согласились засчитать полсуммы штрафа за стопроцентную оплату, без каких-либо последующих претензий друг к другу. А совсем штрафа никак нельзя было избежать. К этому времени инспекция уже успела передать сведения в область, и отыграть их назад не представлялось никакой возможности. Словом, мы тоже пошли им навстречу, причем под гарантии последующей дружбы. И тогда за столом переговоров мы ударили по рукам над пивными кружками и поставили точку.

Но мы никак не ожидали, что после всех хлопот и денежных трат с нашей стороны, эти крабоделы халатно отнесутся к устным договоренностям. По беспечности или глупости они не переписали сразу же акт об изъятии рыбы. Вопреки их клятвенным заверениям, в рыбинспекции продолжал находиться прежний акт, составленный на берегу. Его еще тогда, при составлении, Костя пытался порвать, словно в то утро ему сердце подсказывало, что эту бумагу нужно немедленно уничтожить. И вот почему: ведь в том акте, помимо горбуши, было вписано кое-что еще, к чему мы не имели ни малейшего отношения. Это "кое-что" рыбнадзор вписал нам в акт для своего прикрытия, на случай, если его самого по дороге проверят. К примеру, остановит милиция и поинтересуется, что он везет в кузове помимо горбуши? Собственно говоря, на этом мы их и подловили, когда узнали - чего и сколько было сдано в общепит. Вот почему они перестали фордыбачиться и пошли нам на уступки. Не было им никакого резона объяснять прокурору - куда делась конфискованная рыба и впервые ли она пропадает? Но, кто бы мог представить, что этот опасный документ дожидался своего часа, как мина замедленного действия.

А спустя полгода прокурор Руденко, но не Роман Андреевич, который участвовал от СССР на Нюрнбергском процессе, а наш местный - Андрей Романович, проводил проверку в рыбинспекции. Вскоре мы узнали, что у них он там вынюхивает не балыки... А интересуется исключительно делами, связанными с взысканиями штрафов. Андрей Романович сразу заметил множественные расхождения в их рыбной арифметике: хвосты с рублями не сходятся. Как назло, он положил свой наметанный глаз на акт, в котором фигурировали наши фамилии. Разумеется, количество рыбы в нем из-за разгильдяйства или дури переговорщиков так и оставалось не уменьшенным ни на штуку.

Немного погодя нас пригласили в прокуратуру. Пока лишь на беседу. И поинтересовались причиной непогашения штрафа. Ведь за нами так и числилась недоплата - десять рублей штрафа за рыбью голову, а в итоге хвост задолженности тянул на восемьсот рублей. Других недоимок за нами не значилось в этой мутной конторе и вообще нигде. Тогда, не теряя времени даром, мы, от греха подальше, через сберкассу оплатили остаток штрафа. Теперь перед нами в должниках стали ходить рыбинспекторы, а мы успокоились.

Но в это время седой прокурор продолжал дотошно проверять рыбинспекцию. И уже настойчиво допытывался, почему в этом акте, помимо горбуши, значится "кое-что" еще, за что никто не внес даже ломаную копейку, поднятую с земли. И почему за это "кое-что" никому не был предъявлен штраф? Очевидно, невнятные объяснения работников рыбоохраны не устроили Руденко. И тогда, судя по их словам, Андрей Романович взбесился. Но мы тоже оказались на мушке у прокурора. Он и передал нас как цель следователю Абакумову. Тоже местному, а не тому самому сыну истопника Семена, начинавшего когда-то служить санитаром во 2-ой бригаде частей особого назначения. Потом еще сына этого истопника возьмут из ЧОНа на повышение в ОГПУ. Тот Абакумов был Виктором, а нашего следователя звали Сергей Иванович, и дороги их нигде не пересекались.

Когда Сергей Иванович только появился на свет в глухой Алтайской глубинке, его знаменитый однофамилец уже работал в столице оперуполномоченным 4-го секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР. Таким образом, они не состояли ни в каком родстве. Об этом я узнал от родственников жены нашего следователя.

В общем, Руденко поручил Абакумову... Это я про районного прокурора, а не про кремлевского Руденко, который, конечно же, ничего не поручал следователю Абакумову, а его однофамильцу тем более. Ведь Роман Андреевич еще в 54-ом году, назвал генерал-полковника Абакумова, окончившего четырехклассное училище, членом банды Берии и потребовал поставить его к стенке. Когда Виктор Семенович упал, в стенке осталась круглая дырка, и рядом еще появились три, после падения его подельников. Об этом газеты тогда писали, хотя не так подробно, как мне потом пересказывали. А Роман Андреевич с тех пор продолжал успешно работать Генеральным прокурором страны. И в этом году он, как раз перед праздником, получил звезду Героя Труда, а я после праздника - судебную повестку. Думаю, вряд ли он знал о существовании на Сахалине какого-то Руденко, а тем более Абакумова - не те фигуры, не тот масштаб. Тем не менее, они были и осуществляли законность, а заведенное уголовное дело на нас, тому лишнее подтверждение.

Успокоенные мы жили, как и жили, и об уголовном деле знали лишь по слухам, которым не придавали особого значения. Ведь квитанцию об оплате штрафа я сам, лично, показал в прокуратуре, куда нас еще раз пригласили буквально на пять минут, чтоб разузнать о наших взаимоотношениях с рыбинспекцией. Там мы категорично заявили, что никого из них толком не знаем, даже в лицо и нас с миром отпустили, извинившись за беспокойство.

Именно это давало нам основания не верить слухам о преследовании нас в уголовном порядке. Однако я ошибался и скоро в этом убедился, обнаружив в почтовом ящике повестку к следователю. Конечно, я ее сразу выбросил и сделал вид, что ничего не получал. И Костя со своей повесткой, поступил так же. Но теперь мы не сомневались в том, что в недрах милиции против нас что-то зреет, а упорные слухи о дотошной проверке в рыбинспекции не давали повода для успокоения.

Да, Руденко не на шутку взялся там за проверку и вызвал представителя областной рыбоохраны, который помогал ему разобраться в специфических тонкостях. Об этом мне удавалось узнать через молоденькую секретаршу, работающей в приемной начальника рыбинспекции. Несомненно, наш случай был лишь одним из эпизодов, который попал в поле зрения Руденко. Безусловно, ему там работы и без этого хватало. Однако нас другие дела совершенно не интересовали - свое дело открылось.

Это подтвердил и участковый милиционер, когда сам, под роспись принес нам на дом повторные повестки к следователю. И посоветовал: "впредь не ерундить" и через неделю явиться к следователю без опозданий. Он по-простому объяснил, что положение наше сложное, хотя и не безнадежно, поэтому не стоит пескарям лишний раз щук дразнить.

Но незадолго до встречи со следователем Абакумовым у нас произошла другая незапланированная встреча. На этот раз не мы, а люди из рыбоохраны настояли на срочных переговорах в пивбаре у базара. Теперь они велись за их счет и тоже растянулись не на одни сутки. Первый день возобновленных переговоров прошел под флагом грустной пьянки, без обсуждения наболевших вопросов. А вот при повторной встрече старший рыбинспектор обозначил тему делового разговора.

- Что, парни, предпримем? - сказал он пьяным голосом и, отхлебнув из кружки пива, философски продолжил.- Когда человек в беде, ему и креветка в помощь. Кто знал, что так получится? Сейчас нам нужно держаться вместе, как одна команда, и что-то делать.

- Делай, как сможешь, если нельзя сделать, как хочешь,- в тон ему ответил захмелевший Костя.- Все нужно делать вовремя: и рыбу ловить, и сети сушить и концы обрубать.

Рыбинспектор сделал вид, что не расслышал в его словах упрека, молча допил пиво и прямо сказал:

- Коль так получилось и вы, уже, по сути, горите в аду, то не палите хоть нас. Какая вам теперь разница - больше или меньше было рыбы у вас - статья-то одна. Со своей стороны обещаем приложить все усилия, чтоб отмазать вас от тюрьмы…

И вот настал тревожный день, когда мы, прикинувшись глубоко испуганными и расстроенными, явились к следователю Абакумову. Однако следователь с жутковатой фамилией оказался приятным белокурым человеком, веселой наружности и, по-моему, глубоко порядочным. В общем, он произвел на нас самое благоприятное впечатление. Даже после нескольких допросов нам захотелось ему кое в чем признаться. Тем более что и без нашего признания Абакумов довольно точно обрисовал картину произошедшего и даже по-человечески посочувствовал нам. Зато о рыбинспекторах он, не стесняясь в выражениях, высказался довольно резко и пообещал им всевозможные кары.

Таким образом, после третьей беседы в кабинете симпатичного следователя мы решили прекратить валять дурака и дать, наконец, более-менее правдивые показания - не в ущерб себе. Но очередная новость заставила нас забыть об этой благородной затее. Оказывается, наше дело уже передали другому следователю, о чем мы узнали, явившись на очередной допрос.

Этот следователь был маленького роста, но с большим гонором. А с такими людьми лучше не иметь никакого дела, и мы продолжили топтание на месте, повторяя одно и то же, или ссылались на провалы в памяти. Скоро ему с трудом удавалось написать хоть одну страницу протокола за время наших многочасовых допросов. И тогда его сменил другой следователь...

Но почему менялись следователи? Может быть, кому-то было выгодно, чтоб наше дело попало в нужные руки? Эти подозрения были не беспочвенны. К тому же об этом нам намекнул в пивбаре у базара старший "рыбнадзор".

Тогда проходила заключительная фаза наших переговоров. Устав ждать подвижек в свою пользу и позитивных шагов с нашей стороны, они решили выкручиваться самостоятельно. При этом нам было заявлено, что зря, дескать, мы отказались от их предложения, и теперь нам крышка.

- Поверьте, ну не станет милиция нам дело шить, - говорил заплетающимся языком старший "рыбнадзор".- Мы все же ближе им по духу. Ведь в споре всегда раки на стороне крабов. А на вас я зла не держу. Вы лишь дали повод Руденко глубоко копнуть. По большому счету, мне особо бояться нечего. Единственная беда - турнут с должности за упущения работы с кадрами. А с вами пить мы больше не будем, а будем топить вас всеми подручными средствами. Теперь пеняйте на себя. Узнаете, как трудно грести мотыгой в житейском море. Но такова жизнь - если рыба не ест других рыб, такая рыба живет не по-рыбьи.

Уже на улице "рыбнадзор", слегка побитый за фривольные откровения вслух, сказал, что с нами быстрее сопьется за свои же деньги, чем договорится. А под конец совсем разобиделся.

- Все, волки полярные, прощайте и не ищите со мной контактов. Не желаю, как вшивый пес, загнуться на этих заплеванных ступеньках от цирроза печени. Столько денег зря с вами пропито, что на них можно было купить настоящего, большого Руденко с его помощниками! Впредь мне будет наука. Теперь я лучше в море утону, чем у лягушек помощи попрошу. Но попомните мое слово, вам подберут опытного следователя с бульдожьей хваткой... А Руденко через пару месяцев на повышение заберут.

Вот это его пьяное высказывание оказалось пророческим. У нас следователи менялись как перчатки, прокурор ушел на повышение, самого старшего рыбинспектора выгнали с работы. После чего в рыбинспекции все как-то успокоились. И даже знакомая секретарша не знала толком всех результатов прокурорской проверки.

Следствие по нашему делу продолжалось идти ни шатко ни валко. Через год всех местных следователей мы хорошо знали и со многими даже здоровались за руку. Иногда, когда мы приезжали на очередной допрос, нам сообщали, что у нас опять будет новый дознаватель. При этом на него давалась краткая характеристика, мол, не переживайте, он нормальный мужик или же принципиальный, но в рамках своих полномочий. У меня потом сложилось мнение, что большинство следователей относились к нам по-доброму. Может быть, по неопытности, я заблуждался в этом. Но то, что они вели наше дело без служебного азарта, вяло и нехотя - точно.

Теперь до финала всей этой неприятной истории оставались считанные дни. Я уже свыкся с мыслью о неизбежности суда и всем своим видом хотел казаться совершенно равнодушным к происходящему. Дескать, плевать мне на суд и их решение - будь что будет. Хотя я больше был склонен верить, что нас не лишат свободы. Но иногда от внезапной мысли о скором суде в моей груди появлялся подлый холодок страха. И я старался избавиться от него с помощью рюмашки водки. Или шел пообщаться с друзьями, чтоб тоскливое предчувствие беды исчезло скорее. Однако ближе к судному дню, в моей душе драной кошкой заскреблась ноющая тоска. Теперь прогнать ее оттуда удавалось только стаканом водки - не меньше.

Самое неприятное было то, что наши суды еще более загадочны, чем русская душа. Очень часто их решения не укладываются в понятия здравомыслящих людей. Недаром некоторые судебные слушания у нас называют показательными, а иногда еще и выездными, вроде выступления гастролеров. Конечно, не хотелось участвовать в таком спектакле в роли подсудимого. К этому времени я уже очень четко понимал разницу между "состоится суд" и "устроят показательный процесс". Хотя в юридической литературе эти различия никак не комментировались, но ни один советский человек не поставит между ними знак равенства. А нам уже намекали, что в районе давно назрела необходимость демонстрации принимаемых мер, связанных с подобными преступлениями. Дескать, народ распоясался в схожих делах и, мол, требуется жертва для устрашения.

Декабрь стоял холодный. Снежные бураны плотно укутали землю. Сахалин зимой всегда богат снегом, а в этот год снега выпало столько, что даже старожилы не могли такого припомнить.

Между тем, численник стал очень тонким, и только два листочка отделяли меня от даты, указанной в повестке. Боже, как незаметно пролетели дни! Как скоро приблизился тот момент, когда мой жизненный вектор может резко сменить направление. Недаром говорят, что от тюрьмы да сумы лучше не зарекаться. Я-то, признаться, и не зарекался. Но и не думал и не гадал, что все так вот обернется.

Под вечер я пошел к Игнату Анисимову отдать ему ключи от моего сарая, в котором хранилось разное барахло: бочки, старая обувь, рваные рыболовные сети, мотоциклетные запчасти. Всю эту дребедень рука не поднималась выбросить. В сарае Игната находилась примерно такая же рухлядь, разве что разбросанная в другой последовательности. "Если из суда не выйду, - рассуждал я,- пусть хоть Игнату весь мой хлам останется вместе с сараем. Может, что загонит кому-нибудь, коль в деньгах станет сильно нуждаться". А в деньгах он всегда нуждался.

Игнат был дома один и как всегда слушал радио. Оно давно стало для него любимым занятием, после пива и сопутствующих напитков. Но слушал Игнат в основном вражеские голоса, а жареные новости тут же пересказывал всем знакомым. Этот был человек сложных политических взглядов и давно помаленьку диссидентствовал. Но видно из-за того, что жил он среди работяг в захолустных поселках, компетентные органы прошляпили такого ярого, кухонного антисоветчика.

- Ключи принес,- сказал я ему с порога.

Игнат отвлекся от радио и вышел ко мне. Он был в майке, старых брюках с дырками на коленях и тапочках на босу ногу. Поздоровавшись, Игнат закашлялся и постучал себя в грудь рукой. У него был хриплый простуженный голос. Всю жизнь Игнат проработал в тайге, и долгие сахалинские зимы, с морозами и ветрами, лишили его возможности пробовать себя так сказать, в вокале. Этот человек, когда я окончил школу, в категоричной форме запретил мне произносить его имя в сочетании со словом "дядя".

- Хватит меня стариком делать. Игнат и все.

Это прозвучало как ультиматум, и я капитулировал.

Получив ключи, Игнат повесил их на гвоздик у двери и поинтересовался:

- Чего там есть у тебя ценного? Может, что нужно в свой курятник перенести, чтоб за двумя не смотреть.

В мою сараюшку он почти ежедневно заглядывал, но я ответил:

- Бриллианты. Пристрой, Игнат, мои брюлики в свою оправу. Так будет надежнее.

Игнат в смущении почесал затылок и проговорил:

- Деньжат не подбросишь?

Я ссыпал на стол мелочь и пару мятых рублей.

- Освобожусь - вернешь с процентами.

Мои слова вызывали в нем неподдельное возмущение.

- Кто тебя посадит, кто? С рыбой поймали - эко невидаль. Делов-то...

- В судах, Игнат, верховодит женщина с повязкой на глазах, по имени - Фемида. Многое зависит от этой дамочки - куда качнется чаша ее весов.

Он брезгливо поморщился и передразнил меня:

- Фемида ... Не смеши. Часам, весам и судьям веры нет. У Файки на рынке безмен так не врет, как наша Фемида мухлюет со своими весами.

- Значит, попаду под амнистию при контрольном взвешивании.

- Ты сам не хуже меня знаешь - сколько рыбы кругом пропадает, а с виновных за это - как с гуся вода. Бардак. А вы вдруг кому-то, как ерш щуке, поперек горла встали. Вроде как специально получилось - с крючка рыбнадзора сорвались, чтоб попасть в прокурорские сети. Ведь если судить по справедливости - мы же здесь родились и сто лет здесь живем. Так?

- Так.

- Тогда скажи, где справедливость?- он оглянулся кругом в поиске справедливости и продолжил.- Представь папуаса, который идет и рвет бананы в своей республике. Скажи, какой бананоинспектор на него охотится? Никакой. Потому что он там родился, а ты здесь. Родись ты там - бананы твои. Папуас родись на Сахалине - значит, горбуша его. Справедливо? Справедливо.

Примеры у него всегда были неожиданны и зачастую имели много подтекстов. Ему нравилось рассуждать витиевато и загадочно. Порою Игнат напоминал мне восточного мудреца. Однажды на мое замечание по этому поводу он ответил, что его выражения предназначены для широкого толкования - подумал и выдал совсем непонятное - как картины импрессионистов.

- Колюха, раньше времени не суши весла. И не надейся на доброго дядю, а только на себя,- продолжал он наставлять меня.- Всегда держи нос на волну и останешься на плаву. Каждый человек - сам себе спасательный жилет. Нет ничего хуже смирения и покорности. Отвага - половина спасения.

Его монолог мог затянуться до глубокой ночи, но я прервал пылкого собеседника поэтической строкой:

- И вечный бой, покой нам только снится... Во мне, Игнат, от твоих слов давно зародился дух самурая. Стараюсь его взрастить по силе и возможности.

- Вот за это - хвалю. Если ты в первом жизненном переплете спасуешь, я тебя навсегда перестану уважать. Значит, твоя участь такая - сидеть в корыте без весел и болтать ногами, молясь берегу. Люди, как якоря, познаются в беде.

Я протянул ему руку.

- Пойду. Мать с отцом ждут... Они спать не лягут, пока я не приду.

Игнату было за сорок, но он как будто всю жизнь на лицо не менялся. И отец Игната, которого все называли дедом Михеем, тоже для меня оставался неизменным. Наверное, это потому, что со своего рождения я постоянно видел их лица. Я порою ловил себя на мысли, что мы всегда знали друг друга. Ведь наши судьбы так тесно переплелись. Мы лишь рождались в разное время, а с появлением на свет сразу же становились близкими людьми. Навечно.

…Мне кажется, что, едва начав говорить, я сразу стал всех распрашивать - как мы очутились на Сахалине? Меня рано заинтересовало наше происхождение. Меня интересовало все: кто мы такие, где наши корни? Дворянские они или варначьи? Боролся ли дед и прадед с царским режимом или нет? Слабо просвещенная родня охотно делилась своими скудными знаниями по этим вопросам.

А теперь эти вопросы могли быть подняты и в суде. Вряд ли правдивые ответы на них облегчили бы мою участь. Одним словом, перед тем как явиться в суд, я уже достаточно хорошо изучил свою родословную. Этому способствовало наше географическое положение - Сахалин остров, и кругом вода. На материковом берегу мы не знали никого из возможной родни. Потому что уже скоро век, как мы рождались и умирали только здесь. Никто из моей слабовольной родни за эти годы даже не пытался перебраться жить в другие края - кроме одного. Это был первый герой и основатель нашего рода. Звали его - Федор Сучков - мой прадед, сбежавший с каторги в конце 19 века.

Другая популярная личность в нашей семье - тоже Федор, названный в честь своего драпанувшего деда. Мне он доводился родным дядей. Но и его я ни разу не видел. Хотя тут моей вины не было. Просто дядя Федя, после коротких интервалов свободной жизни, быстро возвращался в зону на длительный срок строгого режима, так и не посетив Сахалина. Этот человек меня в ту пору совсем не интересовал, - ну, знаменитость и знаменитость. Прадед - другое дело, следы его жизни ищу я поныне.

Во многом интерес к своим корням пробудил во мне Игнат. Однажды, как-то еще сорванцом, я спросил у него, правда ли, что его дед, Иван Анисимов, убегал с каторги с моим прадедом Федором.

- Правда,- ответил Игнат и потрепал мои волосы.

- А ты откуда знаешь?

- От отца и матери. Дед Иван многим рассказывал, как они тогда вместе удрали.

- А откуда тебе известно, что наш Федор живой остался?

Игнат таинственным голосом сразу ответил:

- Как-то одного моряка привезли на каторгу, тот и рассказал о твоем потерянном прадеде. Говорил, видел его, и привет он всем близким передавал.

- А за что моряка на каторгу привезли?

Игнат взмахнул рукой и рубанул воздух, будто решился открыться.

- Ладно. Так и быть, скажу, ты уже большой... За убийство кока в пьяной драке кухонным ножом.

Я, смотрю на него широко открытыми глазами, немея от ужаса и неожиданности.

- Ты только никому не болтай,- сказал он и шепотом добавил: - Дело темное и пока еще не закрыто.

В другой раз, на очередной мой вопрос о сгинувшем родиче, Игнат принялся убеждать меня в необходимости завести свою родословную летопись.

- Пора, пора тебе взяться за свое происхождение, пока в школу еще не пошел. А то там заставят тебя лопатой извлекать математические корни и совсем сил не останется копаться на огороде в своих родовых корнях, - проговорив это с веселой торжественностью, он мечтательно закатил глаза и тепло продолжил,- нужно, чтоб не затерялись в веках имена знаменитых людей, прославивших ваш род. Чтоб через столетия, правнуки твоих праправнуков открыли тетрадку и сказали, это наш пращур Коля еще в седую старину начинал о нас писать.

И вот однажды он показал мне журнальную картинку с династическим древом царя Иоанна IV. На картинке было изображено дерево, облепленное табличками с именами. Игнат быстро мне разжевал, что корни символизируют умерших предков, а ветвистая крона связывает их с потомками. Однако меня удивило то, что за несколько веков на этом дереве появилось не так уж много табличек. Ведь даже у нас куда больше имен с табличками можно отыскать на погосте.

Игнат услышав это, долго покатывался со смеху.

- У вас не родословное древо, а веник,- наконец сказал он и добавил, утирая глаза.- Только знаменитые люди должны быть на нем, которых все знают.

Тогда я попросил его нарисовать собственное родословное древо, ведь Анисимовых все знают.

Продолжая посмеиваться, Игнат тут же изобразил телеграфный столб с изоляторами и оборванными проводами. Затем рядом нарисовал еще один столб, поменьше, и тоже с оборванными проводами.

- Вот,- сказал он, ткнув карандашом в рисунок.- Большой столб - мой отец, Михей Анисимов. А меньший столб, похожий на чурку, - я. Провода между ними порваны. Это означает, что мы не поддерживаем друг с другом связи. Других Анисимовых в нашем роду нет.

Я глядел на эти столбы и ничего толком не мог понять. А тем временем Игнат уже взялся рисовать мое родословное древо. Он быстро водил карандашом по бумаге, заштриховывал ствол, стараясь придать ему сходство с деревом.

Рождающийся рисунок мне не понравился. Главный его недостаток сразу бросался в глаза - корней у ствола не было. А было что-то похожее на луковицу. И сам ствол своей формой походил на кактус или на большущий огурец с одним острым шипом. Но где-то в глубине души я надеялся, что Игнат продолжит украшать наш ствол раскидистыми ветвями. Однако он неожиданно отложил карандаш и протянул мне бумагу с малопонятным изображением. И тут со мной произошло невероятное - я так явственно представил свое древо, что казалось, почувствовал под рукой шершавость его ствола.

Тем временем Игнат с серьезным видом, объяснял мне что означает сей рисунок:

- Изображенное древо показывает обоих Федоров: крепкий ствол - твой прадед, а опасный сук - твой дядя. Корней нет, так как твой прадед отпочковался давным-давно и ищи его теперь, как ветра в поле.

Мне стало обидно, что на рисунке не нашлось места даже матери и отцу. А знаменитых людей в нашем роду больше не было.