Гуляй-остров

...Погоревав о том, что я не комсомолец, мать по обыкновению принялась придумывать всякие зацепки, которые, по ее разумению, могли мне пригодиться на суде.

А между тем за окном еще сильнее разыгрался ветер со снегом. Снежные заряды ударялись о стекло. Я стал глядеть в окно и слушать ветер, который временами приносил мне то звуки флейты, то пассажи скрипки. Не знаю почему, но мне всегда нравится метель, и я люблю бродить по улице, когда света белого не видно. От созерцания снежной ночи меня отвлек голос матери:

- Может, завтра на 30-й съездишь и заодно бы на 22-й картошку завез,- сказала она неуверенно.

Я не мог выполнить ее просьбу, ведь времени ни на какие поездки уже не оставалось - в понедельник суд. О какой картошке можно сейчас говорить? Однако я матери лишь расплывчато ответил:

- Надо было раньше это предложить, мы же с Костей днем собрались в город ехать.

Но и не только из-за отсутствия времени я не согласился на эту поездку, а еще и по другой причине. Ведь те места, куда мать меня сейчас посылала - это бывшие лагеря заключенных. Как и неупомянутые ею, но расположенные рядом 16-й и 18-й лагпункты. Хоть там уже давно не было зэков, но я посчитал дурным знаком разъезжать накануне суда по лагерным местам. В последние дни я, кажется, всерьез уверовал во всякие приметы и, конечно же, внутренне воспринял ее слова в штыки. Ведь даже закаленный атеист накануне хирургической операции вряд ли пойдет на кладбище проведать родных и близких. Зачем лишний раз попадаться богу на глаза в таких жутких местах?

Поэтому я продолжил глядеть на снежную круговерть за окном…

Признаться, ночные разговоры в избушке деда Михея здорово расширили мой кругозор. Меня увлекли рассказы о вольной жизни, и я долго верил в планы захвата Сахалина Левкой Задовым. Этой вере способствовало и то, что весь наш род жил в тех местах, где были каторжные поселения и лагеря заключенных. И с годами во мне только крепла вера в существование плана по созданию Гуляй-острова. Поэтому я, конечно же, обнаружу много людей, на которых мог бы целиком и полностью положиться Левка Задов и батька Махно. Оказывается, я их просто раньше не замечал. А на самом деле они жили везде и только ждали сигнала.

18-й лагпункт, где жили дед Михей и Ян Каминский, находился у речки Сабо.

16-й - у речки Кадыланьи, которая течет, прижимаясь к красивым сопкам. Здесь у нас когда-то был огород, и мы приезжали сюда сажать картошку. Маленькое картофельное поле находилось у самой железной дороги. А за желтой песчаной насыпью блестело большое озеро, в котором водились крупные караси. И я знал об этом. А за озером простиралась ослепительная гладь залива, над которым в летнюю жару стояло марево.

От бывшего лагеря тогда уже почти ничего не сохранилось, кроме сторожевых вышек. Но оставалась еще одна большая кирпичная стена, а в ней металлическая дверь с круглым глазком.

Наше огородное поле было обнесено жердями. Вокруг него все утопало в зарослях малины, шиповника и иван-чая, а за ними бушевала крапива. Когда мы шли на огород, то всегда проходили через скрипучую дверь в стене, от нее начиналась протоптанная стежка. При открывании дверь издавала стонущий звук. Но я любил, повиснув на ней, раскачиваться и слушать этот дверной плач. А когда мать первой шла в огород, я всегда закрывал за ней дверь и, подкатив ржавую бочку, забирался на нее. Потом я долго наблюдал в глазок, как мать, склонившись к земле, пропалывала грядки. С бочки мне было видно озеро с крупными карасями и марево над заливом. И я знал, что за этим заливом есть Охотское море. Холодное и огромное море, которое я тогда еще не видел ни разу, даже через этот глазок.

Полста километров этой железной дороги, у которой мы жили, пересекали четыре речки. На их берегах стояли четыре лагеря - царь так густо каторгу не заселял!

Одно время, чтобы покончить с памятью прошлого, власти пробовали переименовать лагпункты согласно духу времени. Но люди продолжали называть свои поселки привычными номерами.

Патриарх среди этих номерных поселков, разумеется - 30-й. Ему тоже не удалось приживить ни одно нормальное название. Лишь спустя годы, как бы найдя компромисс с жителями, этот поселок официально станут называть - 30-й городок. Видно, это произошло под воздействием веселой песенки о ткачихах, которая, слегка переделанная, стала у нас вроде гимна: "Городок наш ничяво, населенье о-го-го…" Мне неизвестно имя шутника, обозвавшего эту тьму-таракань городком, а не 30-е гетто или хотя бы 30-й аул.

От низменного берега речки Сабо узкоколейка начинала прижиматься к сопкам и дальше до 30-го проходила среди них.

18-й тоже располагался на берегу речки - Пильтун. По ней можно было плавать на небольших лодках до залива и даже до моря. Вода в той речке летом была темно-синего цвета, а осенью коричневая, как густой чай. А заросли черемухи, ивы, ольхи так плотно укрывали ее берега, что порою из-за них нельзя было пробраться к воде.

С этого места берет начало и моя память, здесь ее исток.

Помню теплое летнее утро. Внизу, напротив нашего дома, уже срублены два одноэтажных многоквартирных дома. Рядом строится начальная школа.

Звенят топоры, поют пилы.

Я часто приходил сюда, не зная еще, что эти дома строят заключенные. Поселок застраивался на склонах двух сопок, разделенный небольшим ручьем, впадающим в речку. Кроме четырех барачных строений, срубленных зеками, остальное жилье можно было назвать таковым лишь при неординарной фантазии и с большой натяжкой. Это были убогие, бесформенные халупы, сколоченные из подручного материала самими новыми поселенцами.

Помнится, мать читала нам вечерами книжку "Хижина дяди Тома". И однажды, после прочтения очередной главы, отец сделал вывод, что дядя Том - с поправкой на сахалинский климат, имел шикарное жилье и неплохо у себя устроился. Мы же жили и радовались, если утром в ведре не замерзнет вода и будет чем отцу умыться перед работой.

А бабка Анна вообще жила в избушке, похожей на землянку, построенной еще в каторжные времена. И как-то летом к ним через крышу упал бычок - прямо на постель, на которой к счастью в тот момент никто не спал. Оказывается, бычок щипал себе травку и щипал, пока не увлекся и не оказался на крыше, где тоже зеленела аппетитная травка. Разумеется, прогнивший потолок не выдержал его веса, нагулянного за лето. Бабка потом с трудом выгнала на улицу перепуганного теленка. После этого она плюнула на страх, и разрешила своему мужу пойти и потребовать новое жилье. Дед, конечно же, сразу осмелел, и скоро они стали жить в новенькой развалюхе.

От дедушки я впервые узнал, что школу у нас строили необычные рабочие. Они с бабкой в то лето приехали к нам из-под Александровска - бывшей столицы сахалинской каторги. Для бабки Анны это путешествие в ее жизни окажется единственным и самым длинным. Родившись при императоре-реформаторе Александре II, она наконец-то решилась еще при одном реформаторе - Хрущеве, проведать свою многодетную дочь. Отец, заранее сообщая людям эту новость, без конца повторял:

- Скоро тесть с тещей приедут...

И этим он только запутал нас с братом.

И вот в одно утро в дверь постучали. Кроме меня и брата дома никого не было. А на пороге уже появился человек с поседевшей бородой, в старом армейском кителе, галифе, хромовых сапогах и военной фуражке без кокарды. Мы догадались, кто к нам пожаловал, но Саня от радости все перепутал и крикнул:

- Колька, тесть приехал.

Следом появилась бабка - высокая, в коричневом клетчатом платке и черном плюшевом салопе. Сапоги на ней были точно такие же, как у деда - хромовые и такого же размера. После мы с Саней их тайно померили и немножко походили в сапогах по лужам, с целью проверки швов на герметичность.

Деду, похоже, не понравилось, что внук назвал его тестем. Но хоть и сделал он обиженное лицо, однако отцу об этом не сказал. К моей радости дед оказался большим поклонником шахмат. Потом я целые дни буду проводить с ним возле строящейся школы. Здесь он играл в шахматы с самим бригадиром, который был уже вольным человеком, но оставался работать на прежнем месте. Бригадир, проиграв очередную партию, всегда дедушке говорил:

- Давай еще одну партийку сбацаем? Ну, последнюю...

Они опять расставляли самодельные, вырезанные из дерева фигуры. Одни фигуры были натурального цвета, другие - от чернил синие. Дедушка спокойно у всех выигрывал и синими фигурами, и натуральными. Бригадир строителей после проигрыша ужасно расстраивался и чертыхался. А, порою, еще не доиграв, он сгребал все фигуры с шахматной доски и снова начинал клянчить последнюю партийку. Во время матча кто-нибудь из рабочих обязательно приносил нам сладкий чай в алюминиевых кружках. Я очень любил ходить на эту стройку, где пели пилы, стучали молотки, разыгрывались шахматные блиц партии. К тому же от дедушкиного кителя, надеваемого для прогулки, хорошо пахло табаком, хлебом и еще чем-то вкусным - родным.

Иногда приходил сюда и дед Михей. Он с азартом подменял расстроенного старшего рабочего и скоро сам становился расстроенным. После проигрыша он обычно дедушке говорил:

- Ну, Савелич, ты хоть и контра недобитая, но головастый. Наловчился краплеными шахматишками людей обставлять.

Дедушка в ответ только смеялся и не обижался на него. Здесь на стройке я впервые услышал, что нашего дедушку после гражданской войны выслали на Сахалин на "перековку". Оказывается, он в ту войну некоторое время скакал не в тех отрядах. Вот и направили его потом вместо коня перековываться. Однако дед Михей ему сильно завидовал и даже сожалел, что сам не скакал в тех отрядах.

- Я на твоем месте,- мечтательно говорил он.- Загрузился бы с американцами на их корабль и уплыл бы в Луизиану.

Я тогда еще не знал - почему с американцами и в какую Луизиану? Лишь подросши, поподробнее узнал, что дед Михей имел в виду американский экспедиционный корпус, высадившийся тогда во Владивостоке. А Луизиана - один из штатов Америки. У Михея Анисимова Америка чаще всего упоминалась и ассоциировалась с этим штатом, потому что его первую жену звали необычным именем - Луиза. Он даже высказался однажды, что все ее родственники якобы живут на той заокеанской земле.

В ту пору для меня открылась еще одна наша семейная тайна. Оказывается, из-за дедушки - политического дальтоника, моя бабка Анна вынуждена была всех народившихся у нее дочерей и сыновей записывать на свою фамилию. В то время ее происхождение считалось очень престижным и перспективным. Ведь ради счастья же таких людей все и началось в 17-м году, когда царь с трона слетел, а после Керенский смылся переодетый под бабу. Она быстро смекнула, несмотря на то, что ни дня нигде не училась, в чьи паруса ветер дует. И потому все ее дети стали Сучковы и могли спокойно считаться выходцами из борцов с царским режимом.

И деду тоже повезло. Он каким-то чудом в дальнейшем избежал крупных неприятностей с летальным исходом. Возможно, он хороший урок извлек для себя в молодости, и коней уже в своей жизни не седлал. Но надо сказать, что не все так считали, включая деда Михея. Тот часто после шахматного проигрыша с упреком выговаривал ему:

- Ну, не встать мне с этого места - разрази меня гром! Не верю я тебе ни на грош! Меня за пустяк посадили, а тебя - контру, не тронули. И это после того, сколько ты наших людей порубал. Ведь и батя мой пострадал за народное дело. Сколько лет пришлось ему в царских застенках гнить. Должны же были это учесть, а? Я ведь обо всем этом старому пердуну Калинину описал. А он, козломордый, даже пальцем не пошевелил в мою защиту. Что теперь об этом говорить, коль при всем честном народе наложил в штаны всесоюзный староста. Даже за свою старостиху не заступился, тоже тянувшей где-то лямку при его-то старостиной должности.

Мой дед никогда не злился на его упреки и всегда оставался безмятежным, только щурился еще сильней. Лишь однажды на докучливые укоры деда Михея он ответил тихим, но строгим голосом:

- Я и сам не знаю почему не тронули? Жил да жил сам по себе. А отец твой, Михей, не пострадал, а надорвался. Много взял на себя в складах Левы Барака и не донес.

Так я впервые услышал про этого загадочного человека со странной фамилией, который сбил с толку нашего Федора I. После, на этой же стройке, я узнал, что и другой Барак, только - Яша, заморочил голову нашему Федору II и тоже сбил его с толку. Пройдет немного лет, и со временем я узнаю об этом поподробнее…

Но тогда мне было гораздо интереснее слушать про другое. Особенно про вагоны золота, которые Колчак захватил у Ленина, когда Ильич собирался им расплатиться с японцами или с кем-то еще. Дедушка мой Иван Савельевич Касатонов - тоже к тем вагончикам свою руку приложил. Хотя про это никому не рассказывал, видно по природной своей неболтливости. А дед Михей говорил ему об этом прямо в глаза:

- Не пойму я тебя чего-то. Ты как Кощей - сидишь на золоте, а в обносках ходишь. Ты же не бессмертный, на самом-то деле, о внуках подумай? Хоть им открой тайну - где спрятал награбленное?

Но дедушка только ухмылялся, когда к нему лезли с такими расспросами, и повторял как попугай:

- Ящики таскал, грузил. Золотишком или дерьмом они были набиты, я тогда не знал. А ящики грузил, не скрываю - грузил.

Однако дед Михей все не унимался.

- Ищи дураков в другом месте,- заводился он.- Еще скажи, что у тебя тогда нос заложило, вот и не мог отличить золото от дерьма.

Дедушка мой отмахивался.

- Может, и заложило.

- Все же, Савелич, но хоть золотые крупицы должны-таки были у тебя остаться. Не говорю уж - много. Ну, хотя бы пару ящиков. Не верю, что столько было золота, а ты не попользовался. Вот провалиться мне на этом самом месте, если это не так.

Но дедушка только посмеивался и пояснял, что кроме харчей ничего не получал. А потом и харчи ему перестали выдавать, когда он с остатками армии Колчака очутился в Приморье, где и был пленен.

Дед Михей частенько любил возвращаться к этой истории. И если ему не удавалось оживить этот разговор, то он тогда переключался на свою излюбленную, беспроигрышную тему. Ему нравилось рассуждать о том, что после Сталина - власть в стране никчемная. И наругавшись на власть до пены во рту, он обычно закруглял свои разносные речи одной и той же фразой.

- И не анархия, и не порядок - сплошной бардак.

- Жить можно,- вяло произносил мой дедушка и притворно зевал.

Мне он нравился во всем. Я даже считал, что в молодости дед тоже был хорошим белогвардейцем. Ведь к нему и сейчас все относились с уважением. Иван Савельевич никогда не плакался, не нудил о трудностях. И ни о чем не сожалел, не бил себя в грудь и не каялся прилюдно.